Восьмидесятая свеча

Повесть опубликована в альманахе «Хороший текст»

1

На старую закопчённую электрическую опору, раскорячившуюся над железной дорогой, сел ворон. Проводов на опоре давно не было — казалось, что она для того только и поставлена, чтобы ворон мог на ней сидеть. Андрей поёжился и поплевал через левое плечо. Потом вспомнил, что вроде бы плевки спасают не от воронов, а от каких-то других напастей. А от каких? И, главное, что делать, если видишь именно ворона? Забыл.

И спросить не у кого, потому что на платформе пусто — только на другом конце вертится пёс Гришка, невесть зачем увязавшийся за Андреем на станцию. Но с Гришки толку не будет, он тоже не знает, как с вороном быть.

— Гришка! — крикнул Андрей. — Гришка! Иди сюда! Ко мне!

Но тот и ухом не повёл, хотя отлично знал, что его зовут. Наоборот — покрутил башкой и ушёл под платформу. Гришка был независимый пёс — ходить за Андреем ходил, но вот прибегать или команды выполнять — это нет. Во всяком случае не всегда.

Андрей посмотрел на станционные часы. Они показывали то ли полдень, то ли полночь, хотя в действительности было десять утра. Минутная стрелка время от времени вздрагивала, но сдвинуться с места не могла. Из станционной кассы выплыла большая кассирша в рыжем жилете, навесила на дверь замок и пошла к переезду. 

— Здрасте, тёть Тоня, — сказал ей Андрей.

— Здорово. Ждёшь опять что ли? Ну сейчас пойдёт уже поезд. О, смотри, всё дёргается, — она посмотрела на стрелку. — Месяц уже, как встали часы — так она всё дёргается. Но уже послабее. Вначале-то прямо так рыпалась — раз, раз. А сейчас уже вишь, чуть-чуть. Вот, видал? Дёрг-дёрг. Уже хочется, чтобы она упокоилась наконец и не дёргалась. Так, всё, пошла я закрывать.

Кассирша, переваливаясь, сошла по проваливающейся лестнице и двинулась к переезду. Из-под платформы наперерез вылез Гришка, ткнулся кассирше в ногу носом и положил перед ней какой-то мусор.

— Ты ж мой заинька. Говно принёс. Ты ж мой хороший. А зачем мне говно? Ишь. Фу.

Кассирша попинала мусор слоновьей ногой-бочонком и потопала дальше. Гришка понюхал оставленное на дорожке и снова ушёл под платформу.

Со стороны переезда раздался звон, один из двух грязно-полосатых шлагбаумов опустился.

— Андрей! Андрей! — донеслось из будки. — Пни его, а. Шлагбаум пни! Не опускается, видишь?

Андрей немножко потоптался, не понимая, а потом понял — спустился по лестнице, прошёл по дорожке, по дороге забросил мусор обратно под платформу и наконец оказался возле переезда.

— Давай! — ободряюще кричала тётя Тоня, выглядывающая из окошка будки. — Вдарь по нему просто.

Застрявший шлагбаум вибрировал и гудел. Андрей налёг на него, но стрела не сдвинулась с места.

— Да ты вдарь, резко! Давай!

Он вдарил, потом ещё раз вдарил. Издали донёсся гул поезда. Андрей ругнулся и прыгнул на шлагбаум, как кинодетектив, вышибающий дверь. В шлагбауме что-то щёлкнуло, прокрутилось и он с шумным жужжанием опустился.

***

Алиса всегда приезжала в одном и том же вагоне, так что он совершенно точно знал, где её ждать. Раз фонарь, два фонарь, три фонарь, после третьего надо пройти ещё десять шагов и ждать. Электричкина утробно гудящая морда нагнала Андрея у второго фонаря, так что остаток дистанции он прошёл бегом — только и успел остановиться и сделать вид, что солидно стоял на месте с самого прихода. Дверь, через которую должна была выйти Алиса, подъехала и остановилась ровно напротив него. Она оказалась сломана: одна из створок перекосилась и полуторчала в проёме. Осторожная девушка встала подальше и уцепилась за поручень. Это она правильно, но Андрей бы на её месте прокатился с ветерком.

Здороваться и не стали — сразу обнялись и сомкнулись. На платформе некого было стесняться, но даже и будь кто-то — кого это волнует. У ребят была привычка: жадно целоваться, пока гул ушедшей электрички не перестанет быть слышен. Когда они только придумали эту штуку, простояли все минут пятнадцать — то ему, то ей казалось, что отзвуки поезда всё ещё докатываются до них через туман. Тогда ещё ходили часы.

Но то в первый раз, а на этот раз всё честно — поезд ушёл, и они, взявшись за руки, отправились в посёлок.

— Здрасте тёть Тонь, — сказала Алиса кассирше. Кассирша взбиралась по лестнице на платформу, и они уступили ей дорогу.

— Здравствуй, Алисонька, — кассирша шумно выдохнула. — На денёк, как обычно?

— Как же ещё.

— Мало вам денька-то, а?

Андрей посмотрел на девушку и ответил:

— Ничего. Вот отпустят меня, вернусь домой. Тогда будут все деньки.

Кассирша махнула пухлой рукой.

— Ну бегите, бегите. Вообще вот только она к тебе так вот каждую неделю. К другим, я смотрю, раз за смену кто-то приедет и всё. А к тебе вон как.

Они трое ещё поулыбались друг другу. До сих пор сидевший неподвижно ворон захлопал крыльями, поднялся и полетел по-над железной дорогой.

***

Дорогой к посёлку Алиса расспрашивала, а Андрей отвечал ей и всё посматривал. Он пока целую неделю от воскресенья до воскресенья куковал в лагере, всё про неё думал и боялся: вот она сойдёт с поезда, и он вдруг увидит, что что-то в ней не то. А что не то? Неизвестно. Но если оно не то, то сразу увидишь.

Как-то раз он с ребятами из группы сидел на перекуре и рассказывал про Алису. Ну, это только так называлось — перекур. Попробовал бы кто-нибудь в самом деле закурить. Сидели просто, жевали что-то и ждали, пока прозвенит звонок на занятия. И вот он рассказывал им про Алису, а они все слушали. Глуповатый толстяк и недотёпа Вадим явно завидовал. И случился подле них случился Гоша — нехороший парень из старшей группы, причём в той группе старший ученик. Этот Гоша был и старше, и опытнее, и выше, и сильнее, и уже на сборах каких-то был. И вот он послушал-послушал, стоя у Андрея за спиной. А потом такое сказал, так что Андрею стало одновременно противно, страшно и разгневался он. Развернулся было, встретились глаза в глаза — и всё, это Гоша. Ничего не скажешь ему в ответ. Буркнул только что-то, а тот посмеялся.

— Ты, — говорит, — гляди. Если что не то, сразу увидишь, как она с поезда слезет. Она пахнуть будет.

Автомат на плече поправил и пошёл себе. Автомат ненастоящий, а всё равно неприятно. И неприятный он, а всё ж мужик сильный и опытный. Так что с тех пор Андрей всё высматривал и вынюхивал, нет ли в Алисе чего не того. Так мнительный человек выискивает на себе опухоли, но, так как не знает, что искать, и боится найти, ищет нетщательно и в действительности без толку, только расчёсывая невроз. Так и Андрей вроде и присматривался к девушке, а на самом деле присматриваться боялся и стеснялся и — что уж тут — корил себя за недоверие. Но так-то вроде всё было в порядке, и к вечеру воскресенья он обычно совершенно успокаивался и провожал её на обратную электричку счастливым.

В посёлке они решили выпить пива. Андрей перед этим огляделся внимательно — продавщица паспортов не спрашивала, а вот кое-кто из инструкторов очень даже мог случиться поблизости. А за алкоголь, хоть бы и в выходной, могут наказать: лишить самого важного — следующего выходного. И тогда следующей встрече не бывать.

Она отпила немножко и осталась с пеной над верхней губой.

— Ну расскажи ещё. Ты научился стрелять?

И он рассказывал, как умел, что стрелять уже научился, но пока не научился попадать. Что инструктор на него орёт, но он на всех орёт. Что гораздо приятнее учиться водить грузовик, потому что там другой инструктор, не крикливый. Правда, грузовик не ездит, потому что нет бензина, так что ученье выходит странное. Он рассказывал, а она блестела глазами и смеялась, хотя он не придумывал ничего смешного, а просто говорил. И он спрашивал: что ты смеёшься, я же ничего смешного не говорю? А она отвечала: ты очень смешно рассказываешь.

***

Гулять по посёлку было так себе. Всех развлечений тот самый пивной магазин, всех достопримечательностей — один памятник, показывающий примерно в сторону лагеря. Памятник словно говорил: «Что вы тут околачиваетесь, идите туда». Но больше гулять было негде, так что гуляли по посёлку. В воскресение в посёлке было много ребят, Андрей их всех замечал и с удовольствием гордился Алисой.

Около полудня они отправились в сторону лагеря. Не сказать, что там было лучше, чем в посёлке, но куда-то же нужно идти. Кроме того, в посёлке вечно люди крутятся, а на дороге обычно никого нет. Какой ты ни будь нестеснительный, а всё равно лучше, когда никого нет. Они шли дорогой, продавленной катками через огромную свалку, и Андрей, всё глядя на девушку, ясно чувствовал несоответствие. Одной только интуицией чувствовал, потому что он за всю жизнь не видал ничего так уж прямо вот особенно красивого — Петербурга какого-нибудь или Новой Пинакотеки. Но, глядя на её профиль на фоне свалки, он ясно чувствовал, что этот профиль лучше смотрелся бы где-то ещё, и смутно тревожился из-за этого. Им с Алисой определённо следовало бы гулять где-то ещё, не здесь. Хотя бы даже просто дома, хотя там не сказать, что прямо лучше. Скорее бы лето закончилось.

— Ой, — сказала вдруг Алиса, и он посмотрел вперёд. Он шёл всю дорогу, повернувши голову к ней, а тут посмотрел вперёд.

Из-за ржавого остова грузовика вышла собака — довольно облезлая, но поджарая, нехорошая. А за ней ещё, конечно. И ещё. Собаки, семь штук, смотрели на ребят, показывали зубы и — что самое неприятное — потихоньку наступали.

Андрей знал, что сейчас одеревенеет. Он всегда деревенел, когда боялся. Дважды в жизни он уже попадал в ситуации, грозившие если не гибелью, то увечьем, — и оба раза не мог двинуться, пока его не спасали. Так вот и теперь будет — это физический эффект, он начинается с ног, потом всё выше, выше — и в конце концов нельзя пошевелиться.

— Что делать? — спросила Алиса каким-то особенным бесцветным голосом. Он так удивился этому голосу, что отвернулся от собак, чтобы посмотреть на неё, и увидел, что она сама сделалась бесцветная.

Собаки залаяли и перешли на рысь — они подбегут через четыре секунды. Он вдруг стал очень последовательно переживать очень простые мысли: ноги не одеревенели, а наоборот, всё очень подвижное; он почему-то не боится; у него под ногами лежит метровый обрезок трубы. Он поднял трубу, собаки приостановились. Размахнулся, швырнул, не попал. Ещё одну поднял, швырнул. Лай изменился, превратившись в тявканье. Собаки стали топтаться, гнуть спины, пошли по кругу. Он вряд ли победил бы, конечно — человек, как правило, не может победить стаю помоечных собак. Если на его стороне нет другой собаки.

Гришка налетел сзади, бросился, метнулся — и вскоре Андрей с Алисой остались одни, а многолапая свара укатилась куда-то за мусорные горы.

— Пока слышен лай! — прошептала Алиса, повисла на нём и впилась губами. Он смотрел выпученным глазом, как её совершенно белый лоб идёт яркими пятнами, постепенно расплывающимися, и наконец становится привычного оттенка.

Когда лай затих, они пошли дальше.

— Беспокойно тут у вас, — сказала она, ясно дыша.

Андрей поднял одну из труб.

— Да, собаки тут. Их расстреливают иногда, но они вот опять есть. Жрут дрянь всякую на помойке.

***

— Михайла, нас собаки чуть не сожрали, — сказал Андрей сторожу, когда они подошли к воротам.

Михайла, спитой бородач, сидел на пластмассовом стуле, выставивши большое круглое пузо.

— А зачем гуляете? Ходит же автобус. Для вас пустили автобус, а вы гуляете.

— Автобус не успевает к электричке.

— Ишь. Ну гости могут и на станции пождать. Начальнику надо сказать, что собаки опять. Как они плодятся? Полгода назад всех истребили, было чисто. Вы зря сюда ездите. Зачем?

Алиса улыбнулась.

— В гости.

— В гости. Потерпела бы, а не в гости. Ты, Андрюха, сколько тут? Две ж смены, да? Ну вот, в конце августа домой. Сидела бы дома, что тебе тут. Тут вон помойка да стрельбище.

— Помойка, да. Но Андрюша по мне скучает.

Михайла поднялся со стула, на котором осталось мокрое пятно от запревшего зада. Он сделал несколько шагов вперёд и вытянул короткую шею, высматривая ближайший к лагерю край помойки.

— Андрюх, почему тебя сюда определили-то? Плохо учился?

— Из нашего интерната все здесь летом отдыхают, — сказал Андрей. — Ну, все мальчики. Или здесь, или в Загребке.

— Понятно. Тут жопа, конечно. Вам тут делать нечего особо. Электрик приезжал — он ездит по разным лагерям-то, электрик. Во. Приезжал и говорит мне: я такого нигде больше не видал. Везде нормально, а у вас тут просто жопа. Вы, говорит, тут сгорите просто с такой проводкой. Я говорю: ну и хер бы с ним в принципе, — Михайла хохотнул. — Он говорит: в десяти километрах лагерь, там всё чисто, нормально. А я говорю: так это потому что он центрального подчинения. А мы региональные, так что вот так что.

— В смысле? — Алиса слушала, встав у Андрея за спиной и положив подбородок ему на плечо.

— Хер знает, дочка. Все воспитательные лагеря делятся на те, что центральные или как наш — региональные. В центральных-то нормально, а у нас жопа. Наш начальник всё хочет в центр перейти, но ему не дают. Все хотят, понятно. Ну у нас и контингент ребят, которые отдыхают, соответствующий.

Алиса набрала воздуху, чтобы возмутиться.

— Ну, ну. Я твоего не имею в виду. Но тут, знаешь. И поколотить могут ребята, и всё. Я тебе говорю: ждала бы ты дома. А он через две недели к тебе приедет. Или гуляли бы в посёлке. Здесь-то что?

Здесь у Андрея и Алисы было удобное место, неприметное и запирающееся на ключ.

— Выпиши пропуск, Михайла, — сказал Андрей. — Мы пройдём.

***

Вечером небо, целый день синее, затянула серая дымка. Михайлы на воротах не было, а вместо него сидел парнишка из младшей группы. Вокруг него собралась толпа старших, возглавляемая Гошей. Старшие глумились.

— Вот я тебе говорю, Серый, — объяснял Гоша. — У меня в посёлке друг живёт. И у него тоже друзья. И я хочу позвать их в гости. Показать им, как мы живём. Неужто не пустишь?

Серый смотрел в землю и отмалчивался. Андрей знал, что младших часто наказывают за дела, устроенные старшими. Он взял девушку за руку и попытался пройти незаметно.

— Эй, — крикнул Гоша, — стой. Кто идёт? Серый, ты чо сидишь-то? Ты же сторож, а они идут. Андрюха! Стой. Пропуск-то отметить.

Гоша отошёл от стула, на котором сидел маленький Сергей, и приблизился к Андрею и Алисе. Он смотрел на неё.

— Алиса, а вы отчего в гости только к нему ходите? Мы все будем рады.

И загыкал.

Андрей почувствовал, как его голова разделилась надвое. Слева — начиная от уха и дальше внутрь — клубился липкий страх, потому что Гоша был бандит. А справа — изнутри наружу — кипел стыд.

А Алиса, кажется, просто не поняла, что Гоша имеет в виду. Она глянула на него только и просто сказала: «Андрюша, пойдём, а то я опоздаю». И потянула его вперёд. И он так пошёл за ней, не понимая, зачем он такой трусливый за ней идёт. Споткнулся о трубу в вдруг вспомнил, что было утром, и ему захотелось, чтобы она тоже вспомнила. Что он утром не стру…

— Ой, — сказала она вдруг. Почти так же, как утром.

Он подумал было, что откуда-то снова вылезла стая, и быстро огляделся, но помойка оставалась недвижной.

— Смотри, — показала Алиса, — лежит.

Андрей не сразу признал Гришку, потому что в его теле не хватало нескольких кусков. Правая передняя лапа держалась на лоскуте, от простодушной морды осталась половина.

— Пойдём. Тебе нужно на поезд. Я на обратном пути вернусь и разберусь.

Было не очень ясно, как он разберётся и зачем, но Алиса пошла. Они теперь шли бок о бок, она больше не вела его за собой.

На платформе горели два фонаря из десятка. Они встали под одним из них, обнявшись.

— Я устала. Сегодня… Странно.

Он погладил её лопатку под мягкой рубашкой.

— Слушай. Давай Михайлу послушаем. Мне через две недели домой, а в следующее воскресенье ты не приезжай, — сказал он вдруг.

Ему ужасно захотелось, чтобы она согласилась не приезжать. Тогда всё постепенно забудется. И собаки забудутся, и Гоша. А потом он к ней приедет, а ещё через год выпустится из интерната, ему дадут квартиру и дальше всё будет уже нормально, а не как теперь.

А если она приедет, им опять идти через помойку, а потом опять возвращаться. Удивительно — они ведь столько раз ходили. И туда, и обратно. Целое лето она к нему приезжала каждую неделю, пока он отдыхал в воспитательном лагере. Но теперь, после всего случившегося, он боялся — пусть лучше она в последнее воскресенье не приезжает.

Конечно, он будет волноваться, как там она сама по себе без него целых две недели. Ну и ладно.

Алиса удивилась вначале, а потом как будто поняла.

— Хорошо, — она ухватила его за футболку. — Только ты позвони. И не лезь к этому придурку. Я тебя люблю.

На горизонте засветился лобный фонарь электрички.

2

Академик Рихтер медленно спускался по парадной лестнице президентского дворца. С двух сторон его поддерживали помощники. Вообще говоря, академик предпочёл бы спуститься на лифте, но награждённый большой государственной медалью обязан был спуститься по лестнице.

Топ-топ, топ-топ. Будьте осторожны, господин академик. Половину прошли, господин академик. Ещё совсем чуть-чуть, господин академик. Вот и всё, господин академик. Ха-ха-ха! Он спустился. И теперь, когда большая государственная медаль до конца его, впереди осталось только хорошее.

Он покровительственно похлопал по плечам помощников и торжественно пошёл по ковровой дорожке. Фотографы и журналисты по бокам щёлкали, тянулись, выкликали и выглядывали друг из-за друга. Некоторые выкрикивали поздравления с юбилеем — дураки, конечно. Нет, то есть ему приятно, но всякий журналист, выкрикивающий поздравление с юбилеем, несомненно, дурак.

Теперь сесть в машину и ехать в министерство. Там все свои, будут поздравлять и вообще уютный маленький праздник. Он задумал всем им сегодня раздать какую-нибудь ерунду и премии раздать и ещё что-нибудь.

Академик взялся было за ручку чёрной двери, но помощники вдруг захлопотали и стали его куда-то пихать. Господи, перепутал! Это не его машина, а его машина соседняя. Почему у всех похожие машины? Вот была бы у него, например, оранжевая. Или зелёная. А у других академиков других цветов. И костюмы тоже — под цвет машин. Чтобы было легко различать, и чтобы старики вроде него не путались. Он отдался помощникам, и они усадили его в нужную машину. Дорого и бархатно прошуршали шины, и академик уехал с президентского двора.

В министерстве он поднялся по лестницам, раскланиваясь и улыбаясь. Здесь его тоже поздравляли, и он старался отвечать — каждому персонально. Бог знает, кто это, но это кто-то свой, раз в министерстве.

На вершине самой главной лестницы стоял, как Ника Самофракийская, длинноволосый молодой человек. Весь тонкий, с узким телом, бледнопалый и тонконосый. Молодой человек смотрел озабоченно, его болезненное, словно туберкулезное, лицо всё время подёргивалось. Рядом с этим молодым человеком стояла женщина строгого облика — в значительных очках в чёрной оправе, тугой причёской и компетентным взглядом.

— Какого чёрта он тащится по лестницам? — спросил молодой человек женщину. — Есть же лифт.

Она ничего не сказала — видимо, не сочла нужным.

Когда академик взобрался на последнюю ступеньку, он живо посмотрел на этих двоих.

— Вот и я, — сказал он неожиданно просто.

— Здравствуй, дед, — сказал длинноволосый. — Какого чёрта ты потащился по лестницам?

— Хи-хи, — сказал академик. — Мне дали большую государственную медаль.

— Смотри, чтобы тебе не дали большой государственный инфаркт. Идём.

— Тебе бы только поругаться. У деда юбилей, а ты ругаешься. Диана, почему на меня внук ругается?

Женщина не ответила и ему. Она никогда не говорила слов, чтобы сделать кому-то приятное или развлечь тишину, — только для того, чтобы кто-то что-то понял или узнал.

Длинноволосый скорчил усталую физиономию и пошёл к кабинету академика. Тот хотел взять Диану под руку и повести, но не решился — и сам пошёл вторым, а она пошла третьей.

Двери кабинета раскрылись как будто сами собой. Вокруг огромного торта собрались главные министерские сотрудники, а над ним повисло, как солнце, блинообразное улыбающееся лицо министра.

— А-а-а-а! — заголосил он как будто от неожиданности. — А вот и наш именинник! Вот и он! Приветствуем! Дорогой Аркадий, подходите, подходите. Кароль, вставай справа! Диана, вставайте слева!

Длинноволосый и женщина встали у стен кабинета, симметрично сложивши руки.

— Я не буду многословен, — сказал министр. — Сегодня мы поздравляем с юбилеем нашего дорогого академика Аркадия Рихтера. И мы, как это и полагается, приготовили торт. Посмотрите на этот торт!

Все посмотрели на торт. Академик по-стариковски глядел через очки, так что было непонятно, что он понимает, а что нет.

— Это не просто торт. Это торт, как говорится, со смыслом, да? Что мы тут видим? Это торт-карта! В которую я самолично воткнул свечи — куда? А? В какие места я воткнул свечи? Ну?

Он стал поворачиваться то к одному, то к другому, словно тыкая в них улыбкой.

— Ну?

Он наставил улыбку на свою помощницу. Она покраснела, потому что от волнения забыла три с половиной слова, которые должна была сказать.

— Торт — это карта! В какие места я воткнул свечи? — спросил министр с нажимом.

— Наверное, в те места, где есть что-то хорошее, — придумала наконец девушка. Она случайно встретилась глазами с Каролем и непроизвольно пискнула — с таким отвращением смотрел на неё бледный внук.

Министр выругался про себя. Помощница должна была предположить, что свечи воткнуты в места, где расположены школы. Он должен был благодушно сказать, что она близка, но всё же не угадала. Затем второй помощник должен был остроумно отметить, что школ в столичном регионе куда больше восьмидесяти. И теперь он крутит носорожьей башкой и не понимает, что говорить. Дура!

Повисла пауза.

— Но ведь школ в районе столицы куда больше восьмидесяти!

Помощник долго-долго держал длинную фразу наготове и наконец ляпнул, не выдержав.

«С тобой должен спать не я, — думал министр, поигрывая улыбкой и глядя на помощницу, — с тобой должен спать вот он. Это будет естественно и безопасно. Это будет равновесие, здоровая животная гармония. А мне надо с тобой завязывать, иначе однажды ты вытянешь у меня весь интеллект согласно второму закону термодинамики».

Между тем в академике, кажется, назревал вопрос. Он вдруг стал считать свечи — медленно переводя палец от одной к следующей. Все растерялись и отступили на шаг. «Раз, — считал академик, — два, три, четыре»… Он дошёл до третьего десятка и сбился. Побубнил что-то раздражённо и начал сызнова. Кароль и Диана переглянулись. Она подошла и стала за плечом академика. Когда его палец запнулся на пути от свечки к свечке, она осторожно подхватила и направила руку старика. И подсказала — двадцать три. Так они вдвоём добрались до центральной свечи и вместе сказали: «Восемьдесят». Юбилей.

Академик помедлил немного, соображая, а потом спросил:

— Почему восьмидесятая здесь?

И оглядел всех присутствующих. На роль ответственного подходил только министр, поэтому всё сосредоточилось на нём.

— Эта свеча обозначает место, где мы находимся, — начал было он. — В честь места, где…

— Это карта столичного региона, — объяснил непонятно кому академик. — Это мои воспитательные лагеря, лагеря по системе Рихтера. Их должно быть восемьдесят, в моём заказе ровно восемьдесят. Я приказал устроить их восемьдесят к теперешнему году. А почему их семьдесят девять? Почему этого не хватает?

Он выдернул горящую свечу из центральной розочки и показал её всем.

— Я приказывал благоустроить восемьдесят воспитательных лагерей по моей системе, системе Рихтера. Но на карте я вижу семьдесят девять. Почему вы не сделали домашнее задание?

Педагог шаркающей походкой пошёл по кругу, заглядывая в глаза каждому. Установилась сухая тишина — только часы тикали, туфли шаркали по ворсу и время от времени потрескивали свечи. Перед помощницей министра старик задержался, вперился в неё восьмидесятилетними глазами, и она вдруг описалась, обливши ковёр.

— Дедушка, — сказал тогда Кароль, — не капризничай.

Академик повернулся ко внуку, они немножко поиграли в гляделки. Наконец старик нацепил обратно очки, Кароль машинально заправил кудри за уши и напряжение спало. Диана выгнала из кабинета всех, кроме министра, так что они остались вчетвером.

— Сядь, — сказал Кароль.

— Не командуй мне. Я прав. Я приказал устроить восемьдесят…

— Да поняли все, что ты приказал. Сядь вот. Диана, Виктор. Давайте сядем.

Они сдвинули стулья и расселись, не обращая внимания на торт и на мокрое пятно.

— Вот пусть он объяснит, — академик показал на Виктора. — Пусть он объяснит, почему сделали только семьдесят девять благоустроенных лагерей — по системе Рихтера! — вместо восьмидесяти.

Виктор открыл было рот, но Кароль не дал ему сказать.

— Это неважно. Сделали и сделали. Вернее, не сделали. Надо просто доделать и всё. Виктор, откройте нормальную карту. Не кондитерскую.

Министр достал планшет, что-то там потыкал и предъявил собравшимся карту с флажками. Дед сидел насупишись и на карту смотреть не стал.

— Что обозначают флажки?

— Зелёные — это столичные воспитательные лагеря, устроенные по системе академика Рихтера. Красные — это окраинные лагеря, устроенные по устаревшей системе. То есть без системы вовсе. А жёлтые — это лагеря-кандидаты, которые мы собираемся, но пока не успели преобразовать.

Кароль отобрал у Виктора планшет и повернулся к Диане, чтобы смотреть вместе с ней. Академик смотрел на них через очки. Он вдруг пожевал губами и заявил по-детски:

— Должно быть восемьдесят.

Пальцами оттяпал от торта кусок, стал жевать и смотреть выжидающе и даже трогательно.

Жёлтых флажков на карте было с десяток. Кароль покрутил карту. Диана указала ему чёрным блестящим ногтем на один из них.

— Виктор, — обратился Кароль к министру, — а вы про них что-нибудь знаете? Какие можно быстренько доделать?

— Это всё равно. Это ведь только так говорится — преобразование, реконструкция и так далее. А на самом деле просто всех разгоняем, детей вывозим, всё сносим, строим заново и везём своих школьников.

Академик засопел. Ему не понравилась формулировка.

— Ну хорошо, — Кароль подвигал карту. — А проще всего какие? Ближе, я не знаю, меньше разгребать.

— Проще всего вон те два. Загребка и Родное. Только они оба неоптимальные. Загребка построена на солдатском кладбище, поэтому дети всё время находят черепа и играют ими в футбол. И ещё продают их историкам-реконструкторам, которые ищут солдатские жетоны, кости и прочую ерунду с войны. И мы обещали этим историкам, что во время реконструкции дадим возможность всё разом выкопать. Это небыстро.

— А второй?

— А второй тоже неоптимальный — там прямо рядом законсервированный мусорный полигон. Через него даже дорогу проложили до железнодорожной станции, хотя это категорически запрещается.

Кароль почувствовал, что его тошнит. Он вообще был очень чувствительный человек, склонный к музыке и идеалам. Он глубоко вдохнул и выдохнул.

— Диана?

— Давайте второй. Виктор, сколько времени понадобится?

— Ну, бумаги, то, сё. Пока сократим персонал, пока всех вывезем, пока то, сё. Пока построим.

— Я фотел, фобы фсё фыло к фоефу фню фофения, — сказал академик сквозь крем во рту.

— Словом, за месяц управимся, не меньше.

Кароль поднялся.

— Хорошо. Начинайте прямо теперь. Операция «Восьмидесятая свеча». Мы поможем, если что. Дедушка, не плачь. Диана, пойдём. Раз праздник у нас не пошёл, я тебе покажу кое-что по делу.

***

Они шли министерским коридором и глядели на стекающие по окнам капли дождя.

— Кароль, меня возмутило поведение твоего деда. Он специально напугал девочку. 

— Пугать — то немногое, что ему доступно в отношении девочек.

— А я слышала, он второй человек после президента.

— Наверное, президенту доступно ещё меньше.

— Я сейчас серьёзно.

Кароль повернулся к ней и вгляделся в тёмные волчьи глаза. С его бледного лица сползла вся сила, властность и презрение, осталась одна только немощь, усталость и тошнота. В такие моменты внук академика становился Диане ещё противнее, чем обычно. Почему у него такие жидкие волосы?

— Я с ним поговорю, — слова вытекли у него из расслабленного рта.

— Да уж, поговори. Кто будет следить за тем, чтобы Виктор опять не сел в лужу? Я или ты?

— Давай ты.

Она вздохнула, как уставшая мать, обижающаяся на своего ребёнка.

— Ну давай я. 

И пошла по коридору, оставив Кароля смотреть на дождь.

3

— Вот, — сказал начальник лагеря Андрею, — гляди.

Он передал через стол письмо, напечатанное на официальном бланке. Пока Андрей читал, начальник ходил туда и обратно, время от времени приговаривая: «Так что вот так что». Из письма следовало, что в самое ближайшее время воспитательный лагерь «Родное» будет преобразован по определённой системе, так как согласно приказу за номером таким-то означенный лагерь будет переведён из регионального подчинения и подчинение столичное. А начальнику означенного лагеря предписывается в течение недели подготовиться к приёму комиссии по реорганизации, каковая комиссия приедет, проверит, оценит и осуществит.

Андрей прочитал письма пару раз, как ему показалось, понял и вернул его начальнику лагеря.

— Так что вот так что, — сказал начальник. Он имел вид неуверенно довольный и потерянный. — Стало быть, имеем подготовиться. Я тебе честно скажу, что не очень знаю, как. В каком отношении будут ожидания комиссии… А вот тебе у нас нравится? Ты ж из интерната направлен, да?

— Так точно. Нас направляют или в…

— Знаю, к нам или в Загребку. Ну там в Загребке свои особенности, а у нас свои. Как тебе наш воспитательный отдых? Научился новому для себя?

— Конечно. У нас ведь занятия, и всё…

Некоторое время они глядели друг на друга растерянно.

— У нас, конечно, тут атмосфера такая, своя. Это по большей части из-за полигона. Я пишу всё время, пишу, что соседство для нас неподходящее. У нас всё-таки летний отдых, а тут вон оно. Но мне знаешь, как отвечают — мол, дело известное. Я первым делом думаю вот что — думаю сказать комиссии, чтобы они с полигоном разобрались. Самый первый шаг к правильной реорганизации, вот как думаю.

Андрею было непонятно, отчего начальник его позвал, и отчего они так разговаривают.

— Да мне всё нравится, — сказал он наконец.

— А ребята другие как?

— Ребята разные.

— Но нормально ты с ними, как?

— Нормально. Ну, некоторые…

— Про Георгия знаю… Георгий-Георгий. Его бы, конечно… Жалоб много на Георгия, поколачивает он там кого-то. Несильно, но нехорошо. Ладно, это наша забота, это мы решим. Я вот что. Думаю, что к комиссии надо нам, так сказать, красоты-то навести. Ну чтобы выглядело как-то нормально. Развесить что-то, украсить. Знаешь, чтобы со смыслом как-то, туда-сюда. И вот я что подумал. Я всех ребят перебрал и решил тебя попросить. Возьмёшься за этот вопрос? А я тебя от занятий освобожу и рекомендацию тебе в интернат выдам такую, какой ни у кого не бывает. А?

Они ещё сколько-то обсуждали, хотя Андрей, конечно, внутри себя сразу согласился. Начальник отвёл его на склад, где выдал коробки с праздничными украшениями — новогодними, победными, приветственными. Разными.

После этого Андрей зажил отдельной жизнью — даже не питался по расписанию, а только таскался по территории с украшениями. Выходило настолько катастрофически нелепо, что даже сторож Михайла качал головой. Старшие смеялись, сверстники завидовали. Некоторые ребята затеяли хулиганить и мешать — например, перевешивали повешенное или просто воровали-портили украшения. Но начальник с такими поступил строго, так что порядок установился. Но толку от этого порядка?

Андрей не мог сказать, что его мучает, но мучился ужасно, больше других. Другим было просто смешно, а ему было тошно от, например, бумажных цветов, понавязанных на ржавые трубы котельной. Начальник лагеря отчётливо понимал, что его распоряжением делается ерунда, но никакой другой подготовительной деятельности придумать не мог.

На третий день суеты Андрей тащил ворох какой-то мишуры, чтобы украшать гараж с грузовиками — теми самым, что отказывались ездить без бензину. На самом подходе ему заступил дорогу Гоша. 

— Привет, — сказал Гоше Андрей и весь сжался в ожидании удара. Хотя Гоша сам, кажется, никогда не дрался.

— Не ссы, — ответил Гоша, но пройти не дал, всё смотрел металлическими глазами, — послушай, что скажу. Ты всё бегаешь… да не ссы, ну что ты. Поговорить нельзя?

Андрей обошёл его стороной и пошёл было своей дорогой, но Гоша увязался за плечом, нависая с покровительственной любезностью.

— Я что говорю — давай поможем тебе. Попроси начлага, чтобы нас отпустили тоже. Вместе всё сделаем. Ты ж если не успеешь — он тебя прибьёт. Вместе сделаем.

Андрей, который в последние дни жил страхом не успеть исполнить порученное, повернулся. Гоша улыбался. У него была аккуратно разорванная и зашитая щека. 

— Только это. Ты ж не особо художник, я так понимаю. Ну, судя по.

Гоша показал на уже украшенные строения; весь лагерь словно бы кричал о том, что Андрей совершенно не художник.

— И мы тоже ребята простые. Хорошие, но простые. Я что думаю, ты послушай. Я слыхал, что мальчонки говорили, ты им рассказывал. Ты подругу свою пригласи? Она ж художник? Пусть приедет и поруководит. А мы всё сделаем. И начальник будет доволен тобой.

В андреевой голове сошлись два страха — перед начальником с комиссией и безотчётный перед всеми вообще. Они густо завертелись, смешиваясь. Он задышал пересохшим ртом и посмотрел на Гошу, который всё улыбался.

— Соглашайся. Или боишься, что обидим? Не ссы.

На полигоне завыли собаки.

— Суки, — со значением сказал Гоша.

***

Алиса приехала не одна — она привезла подругу с похожим именем, Алину. Они учились вместе. Начальник прислал за девушками автобус — не как обычно, а в удобное время, к электричке. Целоваться при Алине было неудобно, так что Андрей просто поздоровался.

Водитель, друг Михайлы, похожий на него мужчина, грузно влез на своё место и ткнул рычажок, закрывающий дверь. Дверь застряла и не закрылась.

— Андрюх, а пни её, а? — попросил водитель.

Андрей пнул, и автобус покатился через полигон. Утреннее солнце осветило разношёрстный пёстрый мусор. Алиса и Алина глядели на кучи и, видимо, думали о чём-то своём, художественном.

— Андрюха, — позвал водитель, подглядев в зеркальце, — а правду говорят, что всё говно уберут у нас?

— Есть такая вероятность, — отозвался Андрей. — Но точно неизвестно. Всё комиссия решит. Украсим хорошо — уберут. А украсим плохо — скажут, что раз мы такие лохи, проживём и так.

Водитель крякнул.

— Хорошо бы, чтобы нам тут порядок навели.

Подъехали.

— Кого привёз, лысый? — гаркнул Михалыч водителю со своего стула.

— За кем послали, тех и привёз! — прогудел водитель со своего кресла.

Гоша вышел встречать автобус. За ним столпились его товарищи — все старшие ребята.

— Добро пожаловать, девушки, — сказал он. Алиса поёжилась, а Алина похлопала ресницами.

— Начлаг нам разрешил вам помогать и ничего обычного не делать. Сделаете нам красиво, а? Девушки? Что это у вас?

Художницы взяли с собой целый чемодан полезных, как они предполагали, вещей. Но теперь, когда перед ними был воспитательный лагерь, освещённый солнцем, они не могли даже решиться, с чего начать. Старый лагерь ощерился трубами, какими-то железными корягами, ржавыми цистернами, бочками и густым глинистым месивом по сторонам дорожек.

— Ну, — сказала Алиса, — давайте посмотрим.

Дело заладилось куда лучше, чем у Андрея. Во-первых, потому, что он был один и действовал неумело. Во-вторых, потому, что он не сообразил завешивать всё и вся, а Алиса сразу сообразила.

— Я раньше как-то не замечала, насколько тут всё запущено, — говорила она Андрею, торопливо ходя между строениями и помечая что-то в книжечке. — Я только тебя замечала. Ну да ничего.

Старшие натащили откуда-то брезента, каких-то плёнок, клеёнок и прочих многометровых лоскутов и принялись заворачивать лагерь в обёртку. Выходило не сказать, что красиво, но в некотором смысле опрятно — в самый раз для комиссии. Ясное преображение лагеря было очевидно всем — начальник осматривался с удовольствием, явно одобряя простое и действенное решение.

К вечеру команда сплотилась — Алиса и Алина увлеклись, перестали бояться Гошу и его больших товарищей. Андрей оказался даже как-то не нужен — работать вместе со старшими он не мог, а командовать никем не требовалось.

Когда стемнело, оказалось, что в свете немногих фонарей упакованный лагерь тоже смотрится неплохо — куда лучше, чем раньше. Немного пугающе, но было-то ещё хуже. Все устали и Андрей, как всё-таки главный, объявил перерыв до утра. Тут он понял, что ночевать девушкам негде — не подумали. Они пристроились ужинать отдельно от всех в углу столовой.

— Сейчас поедим, — сказал Андрей, — и я схожу к начальнику, чтобы вам выделили место.

Они обсуждали прошедший день, городские дела, будущий сентябрь, неожиданные надежды и прочее. Столовая опустела, и Андрей было решился вылезти из-за стола, чтобы идти к начальнику, когда в дверях появился Гоша.

Он был пьян. Когда подошёл, как-то сразу стало понятно, что нехорошо пьян.

— Отдыхаете? — спросил Гоша тем мужским голосом, от которого людей несильных сразу мутит. — А пойдёмте с нами отдыхать.

Андрей поднялся со стула и отказался.

***

***

Начальник лагеря «Родное» сидел в кабинете и смотрел в одну точку. Точка поползла и улетела в окно, а он всё равно сидел. Вскоре из коридора раздались шаги и вошёл, постучавшись, начальник медсанчасти Стриж.

Некоторое время начальники смотрели друг на друга. 

— Ну, — сказал начальник лагеря.

— Ну это самое, — сказал Стриж. — Получил письмо из городской больницы.

И замолчал. Начальник лагеря, встал, постоял немного, а потом вдруг заорал, так что Стриж не разобрал практически ни одного слова. Орал, орал, орал, орал, а потом замолчал как выключили. И ясно попросил рассказать уже наконец, что в письме.

— Это неофициальное письмо. Они спрашивают, почему так поздно привезли. Много времени прошло по их впечатлению.

— А почему мы поздно привезли?

Стриж как-то вытянулся и замолчал.

У начальника лагеря перед глазами в тысячный раз поплыла перед глазами всё та же лента. Вот его в четыре утра будит мальчик. Вон он спросонья ругается. Вот до него доходит смысл слов — вернее сказать, это он думает, что доходит, а на самом деле нет. Он зовёт инструкторов и идёт в общежитие, где живут старшие. Он приходит и видит, что старшие пьяные и была драка. И он велит инструкторам вести старших в дисциплинарный корпус. И думает, что на этом всё. И хозяйской походкой прохаживается по комнате, и видит за крайней кроватью лежащих друг на друге девчонок. И вначале думает, что ужасно, когда женщины напиваются. А потом видит пятна, пятна, пятна, красные. И разворачивается, и нагоняет инструкторов, ведущих Гошу, и наотмашь бьёт Гошу по морде, а тот скалится.

Теперь Гоша сидел в дисциплинаром корпусе, а лагерь был наглухо закрыт.

— Вы сказали, что мы сами всех вылечим, не в первой, — тихо сказал Стриж. — Я вам и сразу докладывал, и на второй день, и ещё потом. Через пять дней мы поняли, что не вылечим, и отвезли их в городскую больницу. Но из-за этих пяти дней…

Он поднял брови и замолчал.

Начальник лагеря встряхнул головой.

— Из-за этих пяти дней что?

Снова пауза.

— Из-за этих пяти дней, — раздельно сказал Стриж, — в больнице их тоже не смогут вылечить. Надо было сразу оперировать. Теперь мальчику пришлось много отрезать… Всё, что испортилось. И выходит столько отрезали, что уж не поживёшь особо. А девочек… Внутр… Словом, у врачей в городской больнице есть вопросы. Пока — к нам. И будет лучше, если прокурору позвоним мы, а не они.

Начальник лагеря медленно думал. Он больше всего беспокоился за реорганизацию — комиссия ведь на днях. На днях комиссия. Он так и подумал, что сейчас скажет прокурору: слушай, у нас на днях комиссия. Ну и как-то оно там дальше. Дальше оно там как-то. Вообще оно всё как-то, как-то оно всё. Он навертел номер, послушал гудки и начал было говорить.

А прокурор ему сказал: лагерь уже переподчинён столичному региону. Так что теперь там разберутся, вот что. А он уже ничем и не может помочь теперь-то.

4

Вертолёт шёл низко, так что через иллюминатор можно было видеть всякие мелочи. Пилот было попробовал урезонить пассажиров, но Кароль разверещался и пригрозил выкинуть пилота из вертолёта.

— Вы не имеете права кричать и командовать на борту, — сказал наконец пилот в отчаяньи. — Это безответственно!

Кароль хотел было ответить, но ему в ногу вдавился женский каблук. Тогда он замолчал и прилепился к стеклу. Сперва они летели над лесом, а потом началась заброшенная промзона с какой-то гигантской бочкой посередине — то ли реактором, то ли элеватором.

Он отлепился от окна и закрыл шторку. Пилот, которого ужасно беспокоили почти цепляющие вертолётье брюхо высокие трубы, стал незаметно забирать вверх.

Кароль бездельно повертелся на стуле. Ему было ужасно неудобно: он липко волновался, отчего его беспокоил кишечник; хотел спать и засиделся, отчего его беспокоил член; воздух то давил, то высасывал уши, отчего у него звенела голова. Он раскрыл папку и стал её в десятый раз просматривать.

— Ты всё прочла? — спросил он Диану.

— Нет. Не смогла. Меня к такому не готовили. Почему мы вообще туда летим? Или, вернее, почему я туда лечу.

— Потому что я без тебя не могу. И потом, это ты отвечаешь за реконструкцию.

Она отвернулась от него в сторону и закатила глаза.

— А ты там зачем? — она постаралась спросить без насмешки.

— По поручению дедушки.

— Он даже не знает, что там случилось. Порученец.

— Кстати, что решили-то?

— Загребку будут переделывать, что ж ещё.

— А черепа-историки?

Она посмотрела на него и ничего не сказала.

— Туда, значит, поедет комиссия, — он потёр щёки, пошедшие от пальцев красными пятнами.

— Да. А сюда ты вместо комиссии. Такой сюрприз, такой сюрприз.

Он немножко посидел, вертя ручку откидного столика.

— Диана.

— Да.

— Ты читала про погибших?

— Они уже погибшие?

— Надеюсь.

— Читала.

— Что думаешь?

Он упёрто смотрел перед собой, наклонивши голову, как аутист. Диана молчала. Он выждал минуту, а потом забубнил по памяти.

— Пострадавший Андрей К., 17 лет. Ученик мсковского школы-интерната нумер двенадцать. Сирота. По случаю лета был направлен на отдых в воспитательный лагерь «Родное». Пострадавшая Алиса Н., 19 лет. Студентка 4 курса Мсковского художественного училища. Проживала в городе Мскове на улице Северной в каком-то там доме с матерью и отцом. Их тоже как-то там звали. Пострадавшая Алина У., 16 лет. Студентка 1 курса Мсковского художественного училища. Проживала в городе Мскове на улице Северной в каком-то там доме с бабушкой. Подруга Алисы Н. Там ещё сказано, что у неё в сумке был бегемотик. А у старшей — презер…

— Заткнись! — крикнула на него Диана. — Послушай. Это ты туда вызывался ехать. Не я. Я — не могу!

Он повернул к ней бледное лицо и заправил за ухо локон.

— Да, — сказал наконец. — Извини. Извини.

Открыл папку и стал старательно читать, пока не закружилась голова.

***

Вертолёты — целых три — сели на разровненную катком мусорную кучу. Из первого вылезли Кароль, Диана и ещё несколько человек с корректными лицами. Из двух других — люди без лиц вовсе, зато красиво экипированные. Их встречали тут же, на помойке. Стоял начальник лагеря, начальник медсанчасти Стриж, сторож Михайла, водитель и почти все инструкторы.

Кароль стал всматриваться в небо — и все молча ждали, пока он насмотрится. Диана завернулась в плащ, стараясь закрыться от моросящего дождя. Её каблук угодил в банку из-под тушёнки. Наконец Кароль поморщился.

— Звёзд не видать, — сказал он и уставился на начальника лагеря.

— Вот так что, — отозвался тот неуверенно. — Не стемнело ещё.

Кароль по-рыбьи смотрел на него.

— В лагере все те же, кто был в ту ночь?

— Так точно. Все те же — и ребята, и инструкторы. Держим всех, — начальник решил тут сразу и ввернуть, — мы бы уже разобрались, если бы вы нам самим разрешили…

— Вы уже разобрались, — сказал Кароль. Всем стоявшие напротив него переглянулись. — Отведите меня в туалет, а потом туда, где всё случилось.

***

Он довольно долго сидел, шумно пукая и булькая. Потом вышел, посмотрел на всех и сказал:

— Более удобно, когда двери чуть-чуть потолще и не так хорошо слышно. Куда нам теперь? В спальню старших? Идёмте, идёмте. Ведите меня.

Начальник хотел было возразить, но не решился и повёл. Старшие, сидящие в комнате, встали, когда к ним вошли, — дисциплинированно, но лениво. Они удивились, увидевши длинноволосого мужчину, смахивавшего на… неважно. Удивились.

— Которые здесь участвовали? — спросил Кароль.

— Это те, которые не участвовали. Только присутствовали. Которые участвовали — те сидят в дисциплинарном корпусе.

— Присутствовали, но не участвовали, — повторил Кароль, смакуя глаголы. — Позовите же тех, кто присутствовал и даже участвовал. 

Гоша и его товарищи появился быстро — минут через пять. Инструкторы, видимо, сами бежали и провинившихся заставили бежать под моросью. Он всё так же скалился и с весёлым удивлением посмотрел на Кароля.

— Здравствуйте, Гоша, — сказал Кароль и протянул белую руку. Гоша медленно улыбнулся и плюнул. Рука осталась висеть в воздухе и вместе с ней осталась висеть тишина. Начальник лагеря из-за спины Кароля выразительно посмотрел на Гошу, так что тот пожал плечами и пожал руку.

— Вот и хорошо. Нам бы разобраться. М? Нам бы разобраться.

Гоша оглянулся на начальника и на товарищей.

— Уже ж рассказали. Не впервой.

— Не впервой рассказали?

— Не впервой подрались по пьяни.

— А. Да-да. Слушайте, Гоша. Скажите мне, как мужчина мужчине. Вот честно. Я похож на девочку?

Опять тихая пауза.

— Ну? Ля-ля-ля! Я девочка, я девочка! Похож? Ну смотрите. Вон у меня какие волосы, а вот я как могу!

Он вдруг очень изящно станцевал что-то совершенно девчачье.

Гоша неуверенно хохотнул.

— Ну что-то есть, — неуклюже сказал он наконец. — Если честно-то.

— Отлично! — Кароль подошёл к нему вплотную и вдруг приказал. — Показывайте.

— А?

— Вначале про старшую.

И приглашающе раскинул руки.

Когда до всех дошло, сделалось движение — инструкторы и подростки загомонили.

— Позвольте, я не могу понять… — начал было начальник лагеря.

А Кароль в ответ взвизгнул:

— Вы вообще непонятливый! Молчите, пока вас не спрашивают!

Один из людей без лиц положил начальнику руку в перчатку на плечо и тихо сказал: «Пожалуйста, молчите, пока господин Рихтер вас о чём-нибудь не спросит». И все увязли в этих словах безликого человека.

— Давайте, давайте, Гоша, мальчики, смелее. Вот я пришла. Или вы меня привели? А? Всё-таки сама пришла. Вот я оглядываюсь — и? С чего началось интересное? Ну?

Гоша наконец подошёл и размашистым жестом уложил урода на пол и наступил на волосы.

— Дальше?

Парень размял руки.

— Что же, снимать штаны?

— Дьявол, я забыл про штаны, — отозвался Кароль с пола. — Штаны не надо, наверное, тут дама. Давайте останемся в штанах. Или вот что. Вы же с молодого человека не снимали штанов?

Гоша покачал головой.

— Ну вот видите, но это нисколько не помешало. Ну-кась, давайте. Слезьте с моих волос, подымите меня. Куда его?

— Привязали просто.

— Просто?

— Ну, крепко.

— И всё?

— И всё.

— И только?

— Стукнули немножко.

— Замечательно. Давайте, привязывайте меня.

Его привязали к стулу — не крепко, конечно. Тогда он потребовал, чтобы крепко. Кароль со стула оглядел комнату и людей.

— А там, значит, вы всё это самое, да? — с пониманием сказал он. — С оставшимися. А которые не участвовали? Рассядьтесь, рассядьтесь. Давайте всё представим. Я вот сижу, а Гоша вон там всё.

Он замолчал; время тяжело лезло куда-то вниз, как фарш через мясорубку.

— У меня отекают ноги, — сообщил Кароль. — Нет, нет, не надо отвязывать! — остановил он кинувшихся. — Я просто так отметил. Гоша, а вы ещё били, да? Доктор, это поэтому гангрена, да? Потому что связали и били? 

Все посмотрели на доктора, и доктор кивнул.

— Диана, Диана, — позвал Кароль весело, — я во всём разобрался! Развязывайте меня.

Она ничего не ответила. Только смотрела на него и всё снимала и надевала обратно на длинный холодный палец большое змеиное кольцо.

Верёвки срезали. Ватные ноги под вставшим было Каролем подломились, и он рухнул под ноги Гоше. Гоша смотрел на лежащего человека и думал, что это и не человек вовсе, а псих, и его бы как раз забить насмерть, а не тех троих. Неужели они их забили той ночью? Не хотели же. Весело было. Как обычно хотели, как сто раз делали. Гоша вновь глянул психу в лицо и обомлел. Никакого больше веселья и любопытства. Человек с пола глядел на него, Гошу, с выражением, для которого и слова то нет. Вдруг он сотрясся полупарализованным телом, повернулся, и его вырвало какой-то жижицей. 

Все стояли — кто-то навытяжку, кто-то просто, и смотрели, как человек на полу отплёвывается и пытается ползти.

Диана закрыла глаза.

Бледный внук, растирая тонкие ножки, переводил взгляд от начальника на Гошу, от Гоши к водителю, от водителя к инструктору, от инструктора к какому-то ещё мужику. Его трясло — то ли от растиранья, то ли от возбуждения тонкого тельца.

— Две девушки, — сказал он, — и ещё один парень. Кто из вас помнит, столько им было лет? Никто не помнит. А, господин Стриж помнит. Господин Стриж, что вы сказали маме, папе и ещё бабушке? М?

Начальник медсанчасти шмыгнул носом.

— Что у нас эпидемия. Карантин.

— Слышите, Гоша? — Кароль пополз к Гоше на четвереньках. — Он сказал, что эпидемия. А это вы их на самом деле вы обработали, а? Смешно? Антисептиком, а? Ну смешно же! Смейтесь, ну! Смейтесь!

Он встал на колени перед всеми стал размахивать руками, как дирижёр. И всё визжал:

— Смейтесь! Смейтесь! Смейтесь! — пока Диана не крикнула «Кароль!». И хрипнула ещё несколько раз, зажимая рыдающий рот.

Тогда Кароль замолчал и медленно встал совсем — сперва на одно колено, потом целиком.

— Стою, — сообщил он всем. — Нету гангрены.

Местные мужчины глядели на уродца исподлобья. Каждый, наверное, с удовольствием бы его раздавил. Он почувствовал это, втянувши носом воздух, и откашлялся тесными лёгкими.

— Мы реконструируем ваш лагерь, — сказал он. — Диана, не надо трогать историков. Мы здесь реконструируем.

— Вот и хорошо? — спросил начальник лагеря, словно был идиотом. — Значит, будет комиссия?

— Я вместо комиссии, — ответил человек с длинными волосами и бледным лицом. — Я вас всех уволил. И отчислил.

Самый главный из людей без лиц встрепенулся и дал знак своим.

***

Улетел только один вертолёт из трёх — люди без лиц остались наводить порядок.

— Прекрасное начало реконструкции, — сказал Кароль. Он глядел через иллюминатор, но уже стемнело и было ничего не видно. — Наша маленькая реконструкция положила начало большой реконструкции.

— Я уйду.

Внук академика намотал на палец локоны, на которые наступал насильник.

— Ты так уже говорила двадцать три раза.

— Раньше мы так не делали.

— Раньше у нас в детских лагерях не убивали детей по три штуки за раз.

— Поэтому ты решил, что надо ещё больше?

— А это — не дети. Дети — совсем другое. Ты плохо читала моего дедушку. Дети — милейшие существа. А эти присутствовали, но не участвовали. А теперь на этом месте будут другие дети, дедушкины. Нормальные дети, как должны быть. Дедушка сказал — восемьдесят, значит восемьдесят. А потом восемьдесят один, а потом восемьдесят два. И так пока везде не будут только нормальные дети и никаких медноглазых гош.

Женщина отвернулась от него в отчаяньи и увидела в иллюминаторе звёзды.

Наверх