Ребёнок

В два часа ночи меня разбудил звонок. Очень не вовремя: во сне творилось что-то непозволительно нежное, а за окном наоборот — погромыхивало и дул ветер. Телефон светил экраном и упрямо вызванивал свою трель.

Я очень не люблю, когда мне звонят. Чаще всего это значит какую-нибудь дрянь. Хорошие новости обычно приходят каким-нибудь другим способом: они ведь могут подождать, хорошие новости. А звонком возвещают о себе новости плохие — как «скорая помощь». «Вас вызывает Ирина». Я потянул по экрану зеленую трубку, зачем-то несколько секунд посмотрел, как счетчик принялся отмерять секунды разговора, и наконец сказал «алло». Ну то есть я хотел сказать «алло», а получилось какое-то другое слово, со сна-то. Но это неважно.

— Илья, у тебя есть телефон Вадима?

— Э-э-э. Привет, — ответил я и помолчал. Я словно неуклюже ворочался у себя в голове, стараясь проснуться. Самая шустрая часть моего сознания уже вполне уловила, что произошла какая-то беда, но это понимание пока тонуло в неповоротливой сонности — так бывает спьяну, например.

Ира была не просто на другом конце провода — она была на другом полюсе человеческого сознания, взвинченная, боящаяся, в беде. Я понял, что нужно выгребать к ней, и словно чувствовал, как перебираю лапками, подымаясь через толщу сна. Она поняла и ждала.

— Привет, — сказала она. — Нам нужен телефон Вадима.

— Вадима? Какого Вадима?

Я знал какого и пытался выиграть время. У меня в голове медленно выстроилась цепочка рассуждений: Ире нужен телефон Вадима — Ира звонит в два часа ночи, значит в самом деле нужен — Телефон Вадима я ей дать не могу, потому что не могу — Могу только сам позвонить. Значит, я должен выяснить, что случилось — это первое. Потом я должен позвонить Вадиму и о чем-то его попросить — это второе. И это все очень-очень плохо, потому что я сонный и ничего не соображаю. Я обычно просыпаюсь целый час. Что бишь мне снилось? Я вдруг сообразил, что Ира.

«А ты мне снилась», — чуть не сказал я в трубку, но кто-то внутри моей головы вовремя перехватил слова и развернул на пути к голосовым связкам.

— Алеева, — терпеливо объяснила Ира. — Нам он нужен.

Я немножко подумал и придумал длинную реплику, в которой как-то переплеталось все, что я хотел высказать: и про ночь, и про время, и про ответственность, и еще черт знает про что. Потом еще немножко подумал, выкинул все лишнее и сказал так:

— Дать вам телефон я не могу. Я могу ему позвонить.

Судя по паузе, Ира тоже сперва хотела ответить много всего, но отредактировала — считай, принесла себя в жертву конструктивности.

— Ты можешь сейчас слушать?

Я вдруг сообразил, что шум в трубке — это дождь. Она на улице.

— Могу, — ответил я. 

Я зажег свет и, не отрывая от уха трубки, стал залезать в штаны. Удивительно, насколько сильно одежда определяет режим работы головы. Невозможно в голом виде говорить серьезно.

— Помнишь Вику Горкину?

Я помнил. Вика училась у нас у всех в выпускных классах: я преподавал биологию, Ира обществознание, а Вадим математику. Она страдала анорексией, задавала нам много вопросов и целилась на мехмат. 

— Помню, — сказал я.

— Мне час назад позвонили ее родители… подожди… Что? — Иру что-то отвлекло, поэтому у меня было время перебрать в голове разные обстоятельства и варианты. — Извини. Так вот, она забралась на крышу и стоит на каком-то карнизе.

Я проснулся.

— В смысле? — Я вроде бы и спросил, но на самом-то деле протянул просто, конечно.

— Спасатель говорит, что к ней не подобраться. А она хочет поговорить с Вадимом.

Я хотел было спросить какую-то глупость: мол, не могла позвонить, что ли. Но не сказал, потому что проснулся. Не могла, конечно.

***

Телефон не был записан у меня в справочнике: Вадим специально так просил, чтобы не в справочнике. Кажется, еще он хотел попросить по этому телефону никогда не звонить, но не решился, потому что всегда был очень вежливым человеком.

Я достал шкатулку, открыл ее ключиком, развернул бумажку, устно расшифровал номер и стал жать на кнопки. Потом облизнулся и все-таки взял паузу. Хоть дело и срочное, я имею право не торопиться. Почему вообще Вике понадобился именно Вадим? Почему не я? Я тоже ее учил и тоже умный. Впрочем, что ей биология по сравнению с математикой. Теперь она на втором курсе и, надо полагать, овладела совершенно неведомыми нам с Ирой алгебраическими материями. Зато они очень ведомы Вадиму. Но не из-за алгебры же она стоит под дождем на крыше. А из-за чего? Я вспомнил ее родителей, и у меня сразу появилась гипотеза.

Что я скажу Вадиму, когда он подымет трубку? Мы же с ним уже два года как раз и не общались. Он там, мы тут. Что он помнит вообще? Может, его и в городе нету. Может, он в Брюсселе. Может, он… Я прервал бесполезный поток мысли, нажав на зеленую трубку.

— Привет, Илюша, — услышал я через десять секунд.

— Ты не спишь? — спросил я.

Трубка помолчала, словно давая мне время подумать над ответом на свой вопрос. Я зря беспокоился: словно никаких двух лет и не прошло.

— Что случилось, Илюша?

Он всегда называл всех людей ласково.

Я рассказал, что случилось.

***

Ирина Викторовна и Илья Антонович стояли под раскидистым черным зонтом и глядели на пустую дорогу. В стороне в синей машине сидели двое полицейских, а еще чуть подальше уткнулся в помойку красный пожарный фургон. Стрела с платформой торчала в сторону: когда спасатели попытались подвести ее к стене, Вика отчетливо решилась прыгать. Под козырьком подъезда по-индюшьи нахохлились двое — отец и мать. Ирина Викторовна глядела на них и думала, насколько они не похожи на тончайшую фигурку, едва видимую наверху. Время от времени она звонила Вике, но та перестала брать трубку.

— Такая гроза, — сказала Ирина Викторовна.

— Гроза всегда бьет по больному, — сказал глупость Илья Антонович, потому что был романтический человек. — Едет, кажется.

Они услышали, как несколько машин прорываются сквозь дождь, и увидели синие огоньки. Кортеж — машина за машиной — вкатился во двор, и автомобили дрессированно выстроились бок о бок красивым клином. Ирина Викторовна краем глаза увидела, как шарообразная физиономия лейтенанта вспучилась, как тесто, и поменяла цвет сперва на багровый, а потом на белый. Он полез из машины, сопя и бормоча. А спасателям — тем до лампочки. Человек в черном плаще неодобрительно посмотрел на небо, раскрыл зонт, раскрыл дверь и неопределенно-приглашающе мотнул лицом. Министр выбрался из автомобиля, поежился и огляделся.

— Толенька, — сказал он, — а дайте мне поносить ваш дождевик. Я постараюсь не упасть в грязь и не тереться о стены.

Человек в черном плаще коротко кивнул, отдал министру зонт, снял плащ, забрал зонт, отдал плащ и некоторое время почтительно смотрел, как министр путается в мокрых складках. Наконец тот справился и сделался похож на францисканца.

Другие черные люди высыпались из машин, деловито пооглядывались и по какому-то неведомому плану распределились по двору и замерли, слившись с дождем.

— Иронька, Илюшенька, — сказал министр, подойдя. — Ну и ночь, да? Это очень хорошо, что вы мне позвонили, очень хорошо. Я как раз занимался какой-то ерундой.

Он был очень красивый мужчина, хоть и с длинным носом. А Ирина Викторовна была очень красивая женщина. Илья Антонович поднял зонт повыше и осторожно погладил свою пушистую бороду.

***

— Здравствуй, Вика, — сказал министр, когда причудливо выгнутая машинная лапища поднесла его к карнизу.

— Здравствуйте, Вадим Аркадьевич.

Он в который раз удивился, что у нее такие огромные глаза, и в который раз объяснил себе, что это не глаза большие, а лицо слишком худое.

— Вы меня обманули.

Наверху грохнуло. Он посмотрел вниз на свой автомобиль с серебристым гербом на круглом боку.

— Вы говорили, что в мире найдется место любому человеку. Говорили? Это неправда.

Он в самом деле очень много чего ей говорил. Ему подумалось, что можно сделать очень удачную штуку: полезть как бы за ней, но как бы не рассчитать и как бы поскользнуться. Тогда ему не надо будет ехать утром на совещание, а ей будет неловко прыгать, и она слезет. Но внизу стояли друзья, и, кроме того, он обещал Толеньке не пачкать плащ.

— Утверждал такое, — сказал министр девочке, — и продолжаю утверждать. Почему ты решила, что это неправда?

Она стала говорить — быстро, мысль за мыслью, не дожидаясь ответов, а он слушал — так же, как два и три года назад. «Никогда не надо дружить с учениками, — подумал он, — оказываешься в совершенно нелепом положении». Он висел между небом, землей и водой и слушал.

— Я пришла к Юрию Петровичу. Он мне сказал: ну а что ты хочешь, если пришла на мужской факультет.

Он удовлетворенно отметил, что с ее лица сошло мертвое выражение и вернулось хорошо знакомое ему возмущенно-детское. «Неужели ей кроме меня не с кем поговорить?» — подумал он, а вслух спросил:

— Что это за такой Юрий Петрович?

Юрий Петрович был профессор и заведовал кафедрой. Не повезло профессору.

***

— Перелезай, — сказал девочке министр и неловко подал руку, пытаясь подстраховать от девятиэтажной высоты.

«Кажется, я впервые в жизни ее коснулся», — подумал он и вгляделся в окружающую воду. Когда они опустились практически к самой земле, он дал знак черным людям, и те мгновенно собрались вокруг. Вика просила не пускать к ней родителей. Министр провел ее к машине, усадил, размашисто махнул рукой, словно решительно давая какой-то знак, и через полминуты кортеж уже уезжал со двора.

Илья Антонович и Ирина Викторовна так и остались стоять в стороне. Сперва они смотрели, как сворачиваются спасатели, затем — как друг с другом ругаются полицейские и родители.

— Непонятно, — сказала Ирина Викторовна, — он хорош вообще. Увез, а дальше-то что? Куда? Почему? Полиция вон волнуется.

— Может быть, позвонит, — отозвался Илья Антонович, — может быть, позвонит.

***

Они сидели в просторной машине друг напротив друга за роскошным столиком. Девочка рассказывала то о преподавателях и однокурсниках, то о незатейливых — начальных в сущности — дисциплинах, которые ей давались с трудом. То вдруг перескакивала на космос, Бога и музыку. Она удивительно много передумала о космосе за эти два года — гораздо больше, чем министр. «Что мне с тобой делать, Виконька? — думал он, глядя то на нее, то на огни за окном. — Я думал, что ты научилась. А ты не научилась. С Илюшей, что ли, поговорить?»

Гроза, разнузданно катавшаяся над городом, погналась было за кортежем, но вдруг выдохлась, иссякла и растворилась в рассвете.

Наверх