Искорки и всполохи

Охотников было двое. Один большой, усатый, багровый и отчётливо напоминающий моржа. А второй тоже усатый, но, напротив, довольно щуплый. И ещё седой, второй охотник был седой.

Иллюстрация Анны Чмыховой

— Хорошо! — сказал толстый охотник. — Очень хорошо. Люблю. 
— Это ты верно отметил, — отозвался седой охотник. Он шепелявил и говорил с непонятной интонацией, то ли приветливой, то ли извиняющейся. — Это ты верно отметил. Тут всё дело в природе. Видишь — природа вокруг. 
— Тут всё дело в котелке да в бутылке. Какая теперь природа? 
— Да вот же, пожалуйста, природа. Деревья. 
— В пыли всё. 
— Да не так уж тут и много пыли, — седой охотник поднялся и поскрёб пальцем листик на каком-то кусте. 
Лес не шумел. Если здесь и можно было услышать дыхание природы, то очень уж внимательно прислушавшись. Но ведь если внимательно прислушаться, что услышишь что угодно. 
— Всё же какая-никакая, а натура, — седой охотник пососал зуб. — Только вот мы с тобою никого сегодня не поймали. А бумага наша тю-тю, до завтра. Потом новую выправлять. А Домби возьмёт, да и не даст. 
— С чего это? — с багрового лба собрался было взлетать до отказа заправившийся комар, но перед самым стартом был шлёпнут. — С чего не даст-то? 
— Ну не даст и не даст. Скажет: идите лесом. Ха-ха. Смешно я сказал. Ну ты понял. 
— Не скажет. 
— Ты понял? Ха-ха. 
— Что понял? Я всё давно понял. 
— Что я смешно сказал, почему смешно-то. Идите лесом не в том смысле, что на охоту в лес, а в смысле не даст лицензии. Каламбур! 
— Даст, какого лешего-то? Мы гильдийные боги. 
— Гильдийные, да не гильдийные. Он, знаешь ли, различает своих. 
— Ну к главе пойдём пожалуемся. 
Они расхохотались. Седой охотник хохотал мелко — хахахахаха, а толстый — словно бы надуваясь и сдуваясь на каждом смешке. 
— Уморил. Главе на Домби пожалуемся. Уморил. Что ж, один — один, — проговорил наконец седой. 
— Что один — один? 
— Шутка на шутку. Я пошутил — но и ты в долгу не остался, уморил. Остроумцы мы с тобой, вот что. 
Охотник, похожий на моржа, плюнул и стал подниматься на ноги. Поначалу и вышло даже похоже — как если бы морж почему-то решил ходить по-человечески. Охотник с седыми усами отвернулся и стал смотреть на кружащуюся над ними птицу. 
— Я уже сам думаю — надо отсюда валить, — морж наконец преодолел земное притяжение и теперь хлопал себя по заду, стряхивая пыль. — Лес дерьмо, никого нет. Егеря старого Домби выгнал. 
— Тут был егерь? 
— Поэтому и выгнал. Теперь вместо него будет хранительница. 
— Как это? 
— Пёс её знает. Вроде бы не просто егерь, а особая какая-то. Я про неё разузнал. Уже терпеть не могу, хоть и не видел ни разу. 
— А как зовут? 
— Аннетт. Анна, значит, если по-нашему. Святая. 
— Ничего себе! А вот разреши сделать такой вопрос: знает ли она по-французски? Какое имя изысканное. 
— Дура она. Давай что ли собираться, вопрос. Домой пора. 
Они завозились с костром, котелком и снаряжением. Охотник с седыми усами действовал деловито: нагибался, собирал, упаковывал. Его товарищ больше ходил по поляне, вроде бы и не бездельно, а на самом деле всё больше разглядывая небо и деревья. Вдруг он встал. 
— Э! Поди сюда! Что это? 
Седой охотник подошёл. На стволе дерева светилось пятно. 
— Не знаю. Никогда не видел похожего. Вроде бы краска? 
— Откуда тут краска, ты видел маляра? Вот смотри — там на кустах. И дальше вон. След. 
— Ба. Да в самом деле. 
— Пошли? Вон его видно. 
Седой охотник потеребил ус. 
— Я бы тут сделал замечание. Это, думаю, как раз то, о чём в ограничениях написано. Неизвестное животное нельзя выслеживать. 
— Лабуда. Можно, не можно. Эти правила егерь писал. 
— Там внизу подпись: Домби. 
Они попрепирались ещё немножко. 


Лес рос на склоне, и след вёл вверх. Охотнику, похожему на моржа, было труднее, но он держался впереди. Кому чужды сомнения, тот всегда поначалу впереди. Они увидели жеребёнка издали — наверное, потому, что тот светился. Он уже не бежал, а шёл, все время спотыкаясь и оглядываясь. Подобравшись ближе, охотники услышали плач. 
— Он плачет, — сказал седоусый охотник. 
— Ерунда, — сказал охотник, похожий на моржа. Но он уже отставал на шаг. 
Звонкий голос звал и звал кого-то. 
Седой охотник уже не был седым охотником. Мальчик бросился вперёд — насколько позволяли крошащиеся и застывающие колени старика. Он стремился играть, забывшись, хотя мать говорила ему и отец говорил: если увидишь в лесу детёныша зверя — беги. А зверь уже был здесь — и серебристый принц бросился навстречу матери. Он исчез где-то в лесу, а седой охотник остался с единорогом один на один. Где-то рядом был охотник, похожий на моржа, но с единорогом всегда каждый — один на один. 
Охотник подался было назад, хотел ухватить ружьё, но куда там — ведь всегда первым успевает зверь.


Стрела прошла через шею. Кобылица упала не сразу — ей не хватило мгновения, чтобы проткнуть человека. Хранительница, белая как снег, стояла, опустивши лук. 
Она перевела взгляд на охотников. Те сидели под деревом, глупо раскрывши рты. 
— Уходите, — сказала она им. 
Они так и ушли, пятясь, забывши половину охотничьего имущества. Она посмотрела — и оно воспламенилось, заискрилось, сгорело в мгновенье. Остался только баллон — один из охотников оставил баллон. Аннетт подняла его, машинально попробовала прочитать этикетку — но рука тряслась. Она швырнула его — размахнувшись, вверх. 
Он летел, вращаясь, пока не ударился вентилем о ствол дерева, а потом — как ракета, оставляя за собой след, расплывающийся клубами серого дыма. На пути случились какие-то птицы — они располошились, натыкаясь друг на друга и на ветки. 
— Листики пожухнут. 
Хранительница не обернулась на голос. Они глядели на клубящийся дым — Аннетт прямо, а Домби исподлобья. Из дупла одного из деревьев вывалилась мышь. Она отползла от ствола на несколько метров. Серые головы вдруг извернулись и яростно вгрызлись друг в друга, то ли как любовники, то ли как неистовые враги. 
— Ну дохни уже, что ж так долго, — сказал Домби. — Какая ж дрянь всё-таки. 
— Ты про мышей или про яд? 
— Я про всё. 
Мышь наконец перестала дёргаться. 
Боги помедлили ещё немного и наконец решились подойти. Рог ещё немножко жил, искрился, по нему то и дело пробегали серебристые огоньки. 
— Почему? 
— Всё правильно, — Домби присел на корточки. — Их нужно было спасти, такой закон, такая работа. Они больше никогда не придут в лес. 
Он помолчал. 
— Единорог. Никогда раньше я не видел его так близко. 
Из леса снова донёсся зов жеребёнка. И тогда хранительница заплакала. 

Иллюстрация Анны Чмыховой

Они шли напрямую, не разбирая дороги. Пыльный лес молчал. 
— Я запретила охоту, — сказала хранительница, — теперь можно только гулять. 
Домби огляделся. 
— Гулять? 
— Гулять. Мне мешает пыль. Я не могу быть хранительницей такого пыльного леса. Вы должны сделать с этим что-нибудь. И мне не нравится везде таскать дурацкий баллон. Нужно, чтобы не было мышей. Ну этих. 
— Это да. 
С дерева на дерево перелетела птица. 
— Ой, смотри! Кто это? Лисичка? 
Домби посмотрел.
— Это лисичка! Или нет? Смотри, уши какие. Они тут водятся? 
— Он тут водится… они тут… водятся, да. 
— Симпатяга. Смотри, это лисёнок. Он не боится. Он знает, что я его не обижу. Кис-кис. 

Иллюстрация Анны Чмыховой

Домби поперхнулся. 
— Иди сюда. Хороший. Он, наверное, хочет есть. 
Зверёк в самом деле совершенно не боялся. Он подбежал и, совершенно не заметив Домби, ткнулся носом в корзинку хранительницы. 
— Голодный. Давай тебя покормим. 
Зверёк повилял хвостом. 
— Ээээ, — сказал Домби, — гм-гм. 
Через минуту Аннетт уже держала зверька на руках и чесала за ухом. Он съёл половину взятой на прогулку снеди и теперь тихонько урчал. 
— Некоторые животные, — Домби почесал нос. — Умеют говорить. 
Зверёк приоткрыл глаз и украдкой показал ему зубы. 
— Я считаю, что таких нельзя называть животными, — немедленно подхватила Аннетт, — это существа, такие же, как мы. 
— Такого на руки не возьмёшь, да. За ухом не почешешь. 
— Конечно, нет. Меня раздражает, когда существ не воспринимают всерьёз. Это как детей тискать при встрече. 
— Неуважительно. 
— Конечно. Нужно отличать животных и существ. 
Она почесала зверька за ухом и тут упоённо заурчал. 
— А как здоровье Ефима Борисовича? — спросил вдруг Домби. 
Она удивилась. 
— Почему ты вспомнил? Ну он старый кот, но вроде ничего, спасибо. 
Зверёк поднял морду. 
— А не переменился ли его характер? — Домби следил глазами за божьей коровкой, карабкающейся на сучок. — Не проявилось ли в нём уместное в пожилом возрасте благодушие и расположение к окружающим, снисхождение к их слабостям? Одобрение, так сказать, мира вокруг?
Она улыбнулась. 
— Я не думаю, что Фима изменится. Он по-прежнему весьма неодобрительный кот. Не одобряет любых окружающих. Ой! Ну вот. Почему он убежал? 
— Кто ж его разберёт. Одно слово — животное. 
Они поднялись и продолжили прогулку через заповедный лес. 

Наверх