Стилистические миниатюры

1. Панас

«Королевская правда, — прочитал генерал по слогам, — и что же, солидное издание?» Он ткнул вилкой в сосиску, которая немедленно развалилась надвое. Генерал засопел.

«Весьма и весьма», — сообщил Панас, не переставая жевать. И процитировал по памяти: «Школьник, допустивший ошибку при исполнении государственного гимна, подвергнут взысканию согласно стандарта по решению органом самоуправления учащихся».

«Блестящий слог, не правда ли?», — спросил Панас, очищая яйцо.

«А что значит «взыскание согласно стандарта»?», — спросила Марийка.

«Это, Маричка, эвфемизм», — ответил Панас.

Генерал все же ухитрился подцепить вилкой кусок сосиски и отправил его в рот. «А орган самоуправления — это тоже эвфемизм?» — спросил он сквозь сосиску.

«Никак нет, — ответил Панас, — натурально голосуют. Согласно стандарта».

Марийка поглядела на его бейдж. «Виктор Панас. Гросс инструктор».

«Виктор, — спросила она, — что вам будет, если станет известно о вашей встрече со мной и его превосходительством?»

Панас с любопытством взглянул на нее. «Вам в самом деле интересно? А ведь не должно бы быть. Вас должно интересовать дело. Вот генерал, поглядите. Читает газету, знакомится с реалиями. Имейте в виду, генерал, что это издание начинает оправдывать свое название прямо с заголовка. В случае чего главный редактор бежит вовсе не во дворец его величества, а совсем в другое здание, расположенное на другой площади. Там на него орет один адъютант».

«Виктор, — тихо сказала Марийка, — ответьте на мой вопрос». Панас подошел к окну. «Там ротвейлер задавил кота и сейчас будет жрать, — сообщил он, глядя вниз, — не желаете взглянуть?»

«Полагаю, здесь на все имеется стандарт, — сказал генерал, — оставим этот разговор».

2. Фускис

— Ну я знаю, — пьяно говорил Фускис, постукивая по столу стопкой, — вот я знаю, а вы не знаете. Нету документов. На всё найдены документы! От Третьего Рейха осталась куча документов, все документировано! Это ж немцы, педанты! И ни одной строчки нету про холокост! Ни одного документа.

— Фускис, — увещевательно отвечал Андрей, — я вам уже советовал перестать распространяться на эту тему. Ведь вас выкинут отсюда, Фускис!

— Никто меня не выкинет, — Фускис ухватился за сидение стула, — с чего вы взяли?

— Не из «Лошадки Дудла», Фускис. Хотя это тоже было бы для вас неприятно, потому что там лужа перед входом. Если вы будете распространяться, вас выкинут из района, понимаете?

 

Наум Борисович грустно выглянул из-за газеты, а затем принялся ее аккуратно складывать. «Пойду я, — сказал он, — засиделся». Андрей взглянул на часы. «Еще рано, — он привстал, — посидите еще, Наум Борисович. Вы ведь сегодня даже не зачитали нам самые интересные новости, как обычно».

— Настроения нет, Андрюш, прости. Пойду посмотрю лучше, как там девочки. Они засиделись с шифровками, а будет ли толк – не пойму я пока.

 

Наум Борисович запихнул газету в портфель, снял большие очки и почесал переносицу. Андрюша очень любил Наума Борисовича. Раньше из-за этого он хотел оторвать от Фускиса какую-нибудь важную часть. Но то раньше. Сейчас он уже просто любил Наума Борисовича, а на Фускиса ему было наплевать.

 

— Вот, — сказал Фускис, — Наум. Я очень уважаю Наума, но именно такие как он и создают миф о так называемом Холокосте.

Андрей потянулся и разлил коньяк.

— Фускис, — спросил он, — чем вы занимались до войны?

— Работал в школе, — быстро ответил Фускис, — а что?

— Если вы не будете распространяться, то просидите здесь до самого конца войны и сможете вернуться в родную школу, — объяснил Андрей, — а если будете, то вас выкинут к чертям собачьим из района. После этого у вашего же начальства, Фускис, пропадет иллюзия вашей полезности. И вместо того, чтобы тихо и в безопасности шпионить за нами здесь, вы поедете в какую-нибудь точку воевать с нашей армией. В составе какой-нибудь пехоты.

Фускис открыл, а затем снова закрыл рот.

— Между прочим, — сказал Андрей, — комендатура здесь ненастоящая.

— Как ненастоящая? – спросил Фускис ошалело. Он был совершенно пьян.

— Ну так, ненастоящая. Специально для вас ее организовали, Фускис. Чтобы дезинформировать ваше начальство. А знаете, почему все так? Потому что вы дурак. Я вас даже не боюсь. Вы посылаете пустопорожние шифровки, пьете коньяк и надеетесь только, что вас не выдернут отсюда в менее безопасное место. Я пойду. Доброй ночи, Фускис.

 

Осторожно обходя лужу, Андрей взглянул на отражения фонарей. Фонари светили разным цветом, один холодным, а другой теплым. «Что-то меня понесло, — подумал Андрей, — сам спьяну наговорил лишнего. Впрочем, все равно. Сейчас-то уже все равно». Он бросил последний взгляд на лужу и побрел к общежитию.

 

3. Слон

— Как этот слизняк, этот омерзительный муравей мог пробраться через все ваши чертовы кордоны? Как он попал в место в самом центре страны, которое я велел вам стеречь пуще всего?

Слон стоял навытяжку и следил глазами за орущим Львом. Лев выкрикивал всякое и иногда брызгал слюной.

— Теперь эти паршивцы, эти мерзавцы, эти кровососы напечатают в своих газетках очередной фонтан клеветы! Все извратят, исказят и напечатают!

«Он ведь сейчас разговаривает с теми, кого считает за своих. Не играет, — думал Слон, разглядывая круглые щеки Льва, — то есть он и в самом деле верит в это все. Впрочем, кто ж его разберет, кого он считает за своих, а кого — за временное явление». Он не прислушивался к словам, а потому не сразу понял, что Лев ждет ответа.

 

— Что вы стоите, идиот? Что вы скажете?

Слон знал, что сейчас на него смотрят все. Смотрит Кот, смотрит Голубь, смотрит Носорог. Носорог, наверное, боится больше всех. У Носорога только что родился сын.

— Мой президент, — сказал Слон, — нам пока неизвестно, как шпион попал в особый лагерь. Мы обязательно выясним это, мой президент. Мы уже выясняем.

Слон поручил расследование инцидента Весельчаку. Он старался поступать так только в крайних случаях, потому что используемые Весельчаком методы мешали потом спокойно молиться. Но зато Весельчак почти всегда достигал поставленной цели. Слон решил про себя, что в конце обязательно застрелит этого психопата, и тогда, наверное, ему не припомнят Там всех подробностей прошлого.

— Выясняете? Вы выясняете? Они выясняют! Все уже в газетенках! Отвратительная клевета, которая…

«Они просто публикуют фотографии, — подумал про себя Слон, — просто фотографии с объективными подписями». Но говорить ничего не стал. Жены у него не было, ребенок учился далеко за пределами. А вот любимая женщина жила поблизости.

Лев одышливо облокотился на лакированную поверхность стола. Повисла пауза. Слон слышал только, как все до одного боятся. Он с интересом сравнивал, как звучит его собственный страх со звучанием страха, ходившим снаружи, когда двери раскрылись и в комнату вошел Крыса. А Крыса ничего и никого не боялся.

— Говорят, в вашем рассаднике побывал иностранец, — сказал Крыса Льву, — так мне доложили.

— Ты посмотри вот на этого! Посмотри!

Лев ткнул пухлым пальцем в Слона, и тот чуть склонил голову.

— Я ему говорит столь ко раз — пуще брюха охранять этот лагерь! И ты смотри. Ну, я тебя! Вот я тебя точно теперь!

— Слон — отличный офицер, — негромко заметил Крыса.

 

Он подошел к висящему на стене портрету Тигра и поглядел в темные раскосые глаза. Глаза были написаны мастерски. «Слон, — Крыса повернулся, — у меня опять этот странный конъюнктивит. Можно мне снова сходить к вашему доктору? Его еще никуда не перевели?»

Доктор был на месте.

— Я вам уже имел честь рекомендовать расформировать этот лагерь. На его содержание уходит масса средств, и он, нужно признать, вызывает неоднозначное отношение. Насколько так вообще можно сказать.

Лев оттолкнулся от стола и резко повернулся к Крысе.

— Ты опять за свое! Я тебе уже говорил. Но ты опять за свое! Там сидят твари! Там сидят мои отвратительные враги! Мои враги, а значит враги нации!

Носорог в углу неприятно втянул носом воздух.

— Мой президент, — тихо произнес Крыса, — теперь, когда о лагере стало известно за пределами страны, его очень нужно расформировать. Видите ли, с некоторой точки зрения все сидящие там люди не вполне виноваты. Сейчас ведь ситуация такова, что все они там родились.

— И что? Что по-вашему?!

Гвардейцы, стоящие снаружи за дверью, услышали сорванный голос президента и переглянулись.

— Что по-вашему? Не виноваты они? Сын за отца не отвечает, да? Детей врагов моих распустить? Ничего не значит преступная кровь?

Лев вдруг выпучил глаза и тихонько пошел на присутствующих, сжимая и разжимая толстые кулачки.

— Так что же это по-вашему, если кровь ничего не значит. То же тогда для вас я? А? Я кто? Моя власть для тебя что, советничек? То, что я сын отца! Грызун подвальный! Я тебя тогда тем же тварям и скормлю, которым ты родня!

Слон услышал, как позади тяжело осел на пол Носорог.

 

4. Полярис Г

Пашка прошелся по комнате, нервно щелкая пальцами. Шел четвертый час ночи, и его неприятно знобило.

— Ну слушайте, Дучек. Ну а они не могут как-нибудь обойти этот ваш «Полярис Г»? Ну я не знаю, ну не думать как-нибудь? Все время вычислять в уме? Вспоминать школьную училку?

Профессор вынул изо рта трубку и стал вытряхивать ее в банку из-под шпрот.

— Не могут, — ответил профессор, — я вам всем уже объяснил десять раз. Вам объяснил, Петровскому объяснил, норвежцу этому вашему остолопному объяснил по-английски. Таламус активируется. О чем ни думай.

Остатки табака плавали в масле. Лиза тихо убрала со стола банку и поставила расколотую деревянную пепельницу.

— Спасибо, — сказал Лизе профессор.

— Таламус. Черт его знает, что такое. О чем вы думали, когда изобретали такую несусветную дрянь? Фашистская наука, подлость сплошная.

Дучек набил трубку.

— Во-первых, я не изобрел, а только улучшил. Сделал поточнее. Во-вторых, я думал об отчете по гранту и немножко о благе для человечества. И уверяю вас, Павел Павлович, что ни одной секундочки я не думал о господине Первом консорте, господине Предстоятеле и о молодежном движении «Белое и черное». Зато, как оказалось, господин Первый консорт уже мечтал обо мне и моем «Полярисе».

Том-том оторвался от телефона.

— Ну вот, парламент утвердил новый закон. Теперь «тест Дучека» будет планово применяться ко всем гражданам, не проходившим его ранее и не имеющим противопоказаний по состоянию здоровья. Эх вы, успехи антропометрии. «Тест Дучека». Потеха.

— Я категорически возражал против этого названия, — сказал профессор.

— Возражали, не возражали, а в историю вошли. Эх, значит и мне проходить. Всем проходить. А я даже не знаю, что это. Профессор, расскажите мне, что это. Это больно? Я боюсь уколов. Может, найдете мне противопоказание по состоянию здоровья?

Том-том был веселый человек.

— Нету у вас противопоказаний. Противопоказание — железный гвоздь в голове.

— Пашенька, заколоти мне в череп гвоздь! — радостно попросил Том-том.

— Соответствующие услуги, Том Эдуардович, уже оказывают профессиональные врачи. В неофициальном порядке. Подпольном. За дорого заинтересованным лицам. Заинтересованным в прохождении стандартного психологического опросника вместо моего объективного теста. После того, что вы сейчас нам прочитали, они, я думаю, станут зарабатывать еще лучше. Но вы-то не беспокойтесь. У вас ведь нет оснований беспокоиться?

— Мне Лизка нравится, — сказал Том-том, — а вы или, скажем, Пашка — ни чуточки.

Лиза вздохнула.

— Вот и славно. Пройдете тест, вам в паспорт поставят зеленый штамп, и вы пойдете себе. Сможете работать в школе, поступить на государственную службу и голосовать за что-нибудь.

— Так что там сделают-то со мной? Больно не будет?

— Придете в комнату с табличкой «Психофизиологическая диагностика». Вашу голову засунут в сканер высокого пространственного и временного разрешения. Потом вам будут показывать картинки с голыми людьми и смотреть, как активируется ваш таламус. Думать вы при этом можете хоть о полетах на Луну, хоть о музыке Моцарта, хоть о жуке-навознике. Таламус не обманет. Информацию со сканера обсчитает компьютер, вам поставят в паспорт зеленый штамп, и вы сможете… впрочем, я вам уже говорил, чего вы сможете.

Том-том почесал нос.

— Я как-то не представлял себе, как это работает… слушайте, а этот мой… как? Таламус? Эта сволочь таламус не обманет, а? Не активируется там в ненужный момент? Или позабудет активироваться в нужный? А? Я-то сам не того, мне Лизка нравится…

— Не волнуйтесь, Том Эдуардович, не волнуйтесь. Наша группа долго работала, набрала большую статистику. Мы хорошо знаем, как и чего измерять, проверяли в самых разных условиях, проводили контрольные эксперименты. Ни одного сбоя у нас не было, замечательно предсказывались результаты психологических тестов.

Часы на улице пробили четыре часа. Мусоровоз под окнами завелся и, громыхая, выехал на дорогу.

— А у старшего прокурора пуля в голове, — вдруг сказал Пашка, — и у министра государственной пропаганды. Ну, то есть про прокурора известно, что пуля, а у министра просто противопоказания. Они тест писали. Психологический.

— Ну, — сказал профессор, — есть и другие противопоказания. Например, особая редкая форма псориаза. Протекает бессимптомно. Ее неожиданно открыл мой одногруппник. Совсем недавно, уже будучи руководителем меднадзора. Вдруг – раз! – организовал при службе исследовательскую группу, открыл новую форму псориаза и показал, что состояние больных может ухудшаться в результате сканирования. Получил государственную премию. Очень сложная диагностика, только у них в лаборатории и делают. Да.

— А как поступают с теми, у кого красный штамп? — спросила Лиза.

— Мы не знаем, — быстро сказал Пашка.

Том-том поглядел на профессора, а потом подошел к шкафу и вынул оттуда толстую книжку в черной блестящей суперобложке. На обложке была нарисована багровая свеча и стояли даты: «1933-1945».

— Вот, — сказал профессор Дучек, — вот, Лиза. Посмотрите. Здесь неплохо описана их дорожная карта. Она стандартная.

Откуда-то издалека донесся вопль сирены «Скорой помощи».

 

5. Остапчик

Остапчик завопил и отдернул руку. На подушечке указательного пальца появилась круглая красная бусинка.

—Виктор, — сказал Остапчик, — она укусила меня, Виктор.

—Потому что голову не фиксируешь, — ответил Виктор, не отрываясь от монитора, — тебе разъясняют, что голову нужно фиксировать. А ты хватаешь абы как. Не забудь обработать.

Остапчик сунул палец в рот. «Убью», — пообещал Виктор. При Викторе вообще приходилось соблюдать правила.

—Дерет кожу и портит ноготь, — плачущим голосом сообщил Остапчик, закрывая крышку аптечного ящика.

Виктор отъехал от стола и развернул коляску.

—Тебе рассказывали, как умирала Оксана? — спросил он.

—Нет, — отвечал Остапчик, — Петя же всем рассказывал. Но потом пришел Наум Борисович и велел прекратить порнографию. Так и сказал – порнографию. А я пришел уже после Наума Борисовича.

—Зря он так. Все должны знать, к чему приводит бережное отношение к ногтям.

—Сейчас нет дефицита обезболивающих, — беззаботно сказал Остапчик.

Они глядели на полевку, а полевка глядела на них.

—Вот интересно. Каждый день пересаживаем. Каждый день одно и то же — хватаем, переносим, выпускаем. Хватаем, переносим, выпускаем. Наука. И все одно — беснуются, выскальзывают из руки, кусаются, верещат. Хотя уже можно было бы уловить, что все равно ухватят и пересадят. Вот ты понимаешь, Виктор?

Когда Виктор еще не был научным сотрудником Станции, а был маленьким пациентом в психоневрологическом интернате, санитарка каждый день носила его в душ. Большой водонагреватель сгорел еще при предыдущем директоре, поэтому душ выходил ледяной. И когда огромная женщина в халате наклонялась над кроватью, чтобы ухватить Виктора, ему не приходило в голову не кричать, и не пытаться укусить — хоть за что-нибудь. Виктору доставало способностей, чтобы понять неизбежность ледяного купания. Но всякий раз огромная женщина должна была вначале победить его, и только потом могла нести. «Сучонок», — говорила женщина про Виктора. На соседней кровати лежал Тагир, того же возраста и с тем же диагнозом. Он шел на руки спокойно, и про него женщина не говорила ничего.

—Черт ее знает, — сказал Виктор, глядя на ярящуюся полевку, — животное ведь, не поймешь. Не стой в задумчивости, Остап, работы много.

Можно написать комментарий:

Войти с помощью: